Кристя Титова (Кристя Титова) wrote in boho_area,
Кристя Титова
Кристя Титова
boho_area

Category:

Книги в стиле бохо?...

Читая посты по тэгу "Бохо в искусстве", очень рассчитывала обнаружить подобный пост. Фильмы в стиле бохо - есть, музыкальные клипы - есть, картины - есть... А как же литература? Существуют ли они, книги в стиле бохо? И если да, то какими они могут быть? Может, в них рассказывается о путешествиях по экзотическим странам, реальным или вымышленным? Или они погружают читателя в атмосферу домашнего уюта и теплоты? Наполнены ли они загадками и тайнами, или сюжет их прост, лёгок и естественен? К сожалению, издатели и книготорговцы не торопятся дать нам ответы на эти вопросы, поэтому пока приходится создавать подборки бохо-книг самостоятельно. Выборка в результате получается весьма условная и субъективная - тут вам и "магический реализм", и фэнтези, и New Weird... Главное, что, на мой взгляд, объединяет эти книги - та самая атмосфера свободы и сказочности, за которую мы все так любим бохо. На открытие Америки не претендую, представленные в подборке книги наверняка знакомы многим. Тем не менее, буду рада, если кто-то откроет для себя новых авторов или получит ответ на вопрос "Что бы такого почитать?..."
Итак, поехали!

1.Джоан Харрис, "Шоколад"

Сонное спокойствие маленького французского городка нарушено приездом молодой женщины Вианн и ее дочери. Они появились вместе с шумным и ярким карнавальным шествием, а когда карнавал закончился, его светлая радость осталась в глазах Вианн, открывшей здесь свой шоколадный магазин. Каким-то чудесным образом она узнает о сокровенных желаниях жителей городка и предлагает каждому именно такое шоколадное лакомство, которое заставляет его вновь почувствовать вкус к жизни. "Шоколад" - это история о доброте и терпимости, о противостоянии невинных соблазнов и закоснелой праведности. Одноименный голливудский фильм режиссера Лассе Халлстрема (с Жюльетт Бинош, Джонни Деппом и Джуди Денч в главных ролях) был номинирован на "Оскар" в пяти категориях и на "Золотой глобус" - в четырех.
[Spoiler (click to open)]"Мы прибыли сюда с карнавальным шествием. Нас пригнал ветер, не по-февральски тёплый ветер, полнящийся горячими сальными запахами жарящихся лепёшек, колбасы и посыпанных сладкой пудрой вафель, которые пекут на раскалённой плите прямо у обочины дороги. В воздухе, словно некое жалкое противоядие от зимы, вихрятся кружочки конфетти, скользящие по рукавам, манжетам и в конце концов оседающие в канавах. Люди, толпящиеся по обеим сторонам узкой центральной улицы, пребывают в лихорадочном возбуждении. Все тянут шеи, чтобы видеть обитую крепом повозку с развевающимся за ней шлейфом из лент и бумажных розочек. Анук — в одной руке жёлтый шар, в другой — игрушечная труба — смотрит во все глаза, стоя между базарной корзиной и грустной собакой коричневого окраса. Карнавальные шествия нам, мне и ей, не в диковинку. В Париже перед прошлым постом мы наблюдали процессию из двухсот пятидесяти разукрашенных повозок, в Нью-Йорке — из ста восьмидесяти, в Вене видели два десятка марширующих оркестров, видели клоунов на ходулях, карнавальных кукол с большими качающимися головами из папье-маше, девушек в военной форме, вращающих сверкающие жезлы. Но когда тебе шесть, мир наполнен особым очарованием. Деревянная повозка, наспех украшенная позолотой и крепом, сцены из сказок. Голова дракона на щите, Рапунцель в шерстяном парике, русалка с целлофановым хвостом, пряничный домик — картонная коробка в глазури с позолотой, колдунья в дверном проёме, тычущая пальцами с нелепыми зелёными ногтями в группу притихших детей… В шесть лет ты способен постигать тонкости, которые годом позже уже будут вне твоего разумения. За папье-маше, мишурой, пластиком она пока ещё видит настоящую колдунью, настоящее волшебство. Она поднимает ко мне лицо. Её глаза, сине-зелёные, как земля, открывающаяся взору с большой высоты, сияют.

— Мы здесь останемся? Останемся? — Я вынуждена напомнить ей, чтобы она говорила по-французски. — Но ведь мы останемся? Останемся? — Она цепляется за мой рукав. Ветер сбил её волосы в пушистую воздушную шапку."

2. Исабель Альенде, "Ева Луна"

Исабель Альенде - одна из наиболее известных латиноамериканских писательниц; увенчана множеством премий и литературных званий. Начиная с первых романов - "Дом духов" и "Любовь и тьма" и вплоть до таких книг, как "Ева Луна", "Сказки Евы Луны", "Дочь фортуны", "Портрет в коричневых тонах", литературные критики воспринимают ее как суперзвезду латиноамериканского магического реализма. Суммарный тираж ее книг уже превысил сорок миллионов экземпляров, ее романы переведены на три десятка языков.
Ева Луна - это выдержанное в духе волшебной сказки повествование о судьбе девочки, появившейся на свет "с дыханием сельвы, уже запечатленным в памяти". Рано осиротевшая Ева с замиранием сердца слушает радиопьесы, мечтая о том, что в один прекрасный миг взмахнет крыльями и улетит. Впоследствии она сама начинает создавать берущие за душу истории, подобно могущественной фее, управляя судьбами героев.

[Spoiler (click to open)]
"Меня зовут Ева, что означает жизнь, по крайней мере так было написано в книге, по которой мама выбирала мне имя. Я родилась в самой дальней комнате темного, сумрачного дома и росла среди старой мебели, книг на латыни и человеческих мумий, что, впрочем, не смогло привить мне склонности к меланхолии, ибо появилась я на свет с дыханием сельвы, уже запечатленным в моей памяти. Мой отец, индеец с янтарными глазами, был родом из тех краев, где сливаются воедино сто рек; от него пахло лесом, а еще он никогда не смотрел на небо прямо и открыто, поскольку вырос под сводчатым потолком джунглей и подсматривать за обнаженным небом казалось ему почти непристойным. Консуэло, моя мать, провела детство в тех заколдованных местах, где авантюристы всех мастей веками ищут золотой город, тот самый, который когда-то вроде бы видели конкистадоры — те немногие из них, кому удалось вернуться из самых дальних и дерзких походов и экспедиций. Эти волшебные пейзажи навсегда оставили след в ее душе, а сама она каким-то образом сумела передать эту незримую печать мне, своей дочери.
Миссионеры подобрали Консуэло еще младенцем, когда она даже не умела ходить: перемазанный грязью и экскрементами детеныш вполз на дощатую пристань, словно крохотный Иона, извергнутый из чрева кита. Отмыв странное существо, братья-миссионеры убедились, что перед ними девочка, и это обстоятельство ввергло их в некоторое смущение и посеяло определенные сомнения в их душах; впрочем, делать было нечего: вот он, невесть откуда взявшийся младенец, в конце концов, не топить же его в реке; в общем, срамные места девочки прикрыли пеленкой, вырезанной из старой рубахи, гноящиеся, почти не раскрывавшиеся глаза продезинфицировали, капнув в них лимонного сока, а когда дело дошло до крещения, то нарекли ее первым женским именем, какое пришло в голову. От поисков правдоподобной версии появления на свет этого ребенка было решено отказаться, воспитывали же девочку без особых изысков и не балуя ласками: миссионеры не сговариваясь решили, что раз уж Провидению было угодно сохранить ей жизнь до той поры, когда они ее нашли, стало быть, Оно само же и позаботится о ее духовном, равно как и физическом развитии, а в худшем случае на небо вознесется еще одна невинная, не успевшая согрешить душа. Четко определенного места в строгой иерархии миссии для Консуэло так и не нашлось. Она не была служанкой, да и отношение монахов к ней по сравнению с другими индейскими детьми, учившимися в школе при миссии, было совсем другое, что, впрочем, не помешало одному из братьев закатить ей хорошую оплеуху, когда она по простоте душевной поинтересовалась, кто из монахов приходится ей папой. Мне мама рассказывала, что ее положил в плывущую по реке лодку какой-то голландский моряк: наверняка эту легенду она придумала сама, чтобы раз и навсегда отвязаться от моих расспросов на эту тему. Мне почему-то кажется, что она совершенно ничего не знала ни о своих родителях, ни о том, как и почему появилась она в том месте, где ее подобрали миссионеры.
Миссия была крохотным оазисом в бурном море тропической растительности, в густой массе переплетенных ветвей, стволов и лиан, закрывающей землю от берегов рек до подножия огромных скал, торчащих среди нее, словно свидетельство того, что и у Создателя бывают ошибки и неудачи. Время в тех краях течет неравномерно, расстояния обманчивы и само пространство искривлено: неопытный путешественник будет ходить там по кругу, раз за разом возвращаясь к исходной точке своего пути. Густой влажный воздух напоен ароматами цветов и трав, которые то и дело перебивает резкий запах человеческого пота и звериная вонь. От невыносимой жары нет спасения, воздух неподвижен, порывы ветра не в силах проникнуть под густые кроны деревьев, и в этой духоте спекаются камни и закипает кровь в жилах. По ночам в небе вместо звезд, скрытых пологом джунглей, пляшут мириады светящихся москитов, от укусов которых сон путника, застигнутого ночью в дороге, превращается в сплошной нескончаемый кошмар; джунгли ни на час, даже глубокой ночью, не погружаются в тишину: отовсюду доносятся птичьи и обезьяньи крики, а вдали, у подножия гор, яростно ревут водопады, так что шум срывающейся с уступов воды порой напоминает канонаду. Сама миссия представляла собой скромное по размерам здание со стенами из глины, перемешанной с соломой, а рядом возвышалась смотровая башня из длинных жердей, соединенных крест-накрест; на верхней перекладине ее был подвешен колокол, сзывавший окрестных жителей к мессе. Как и все дома в округе, церковь покоилась на сваях, вкопанных в илистое дно то и дело разливавшейся реки, ее мутные, отливающие опалом воды текли неизвестно откуда и неизвестно куда. Со стороны казалось, что не вода обтекает хижины, а они сами, сорвавшись со свай, плывут, покачиваясь на едва заметной волне, среди бесшумно вспарывающих водную гладь каноэ, среди мусора, отбросов, дохлых собак и крыс и неожиданно появляющихся белоснежных водяных лилий.
Подплывая к деревне, любой путешественник мог еще издалека разглядеть Консуэло: ее рыжие волосы языком пламени плясали на фоне вечной зелени окружающей деревню сельвы. Ее товарищами по детским играм были деревенские ребятишки — маленькие индейцы с торчащими животами, дерзкий попугай, лихо цитировавший «Отче наш», пересыпая слова молитвы разнообразными ругательствами, и обезьяна, сидящая на цепи, прикрепленной к ножке стола; время от времени обезьяну одолевала то ли жажда свободы, то ли инстинкт продолжения рода, тогда она забиралась на стол и, глядя в лесную чащу, издавала призывные вопли, обращенные к сородичам; впрочем, эта тяга к запретному и недоступному охватывала пленницу не слишком часто и не на долгое время: покричав и постонав немного, обезьяна снова залезала под стол и принималась за свое главное занятие — вычесывание и выгрызание блох. В те годы даже в самых дальних и забытых богом уголках сельвы уже стали появляться протестантские проповедники: они раздавали индейцам библии и настраивали их против Ватикана; эти самоотверженные подвижники тащили через джунгли телеги с пианино и органчиками, предлагая неслыханное в этих краях развлечение: совместное распевание псалмов. Поняв всю серьезность и опасность такой конкуренции, католические священники и монахи тратили все силы на проповеди среди колеблющейся паствы, соблазняемой еретиками; поэтому времени заниматься невесть откуда взявшейся девчонкой у них не оставалось, и Консуэло была предоставлена самой себе: кожу ее словно выдубили вода и палящее солнце, кормили ее кукурузой и рыбой, да и этой нехитрой снеди не всегда хватало, чтобы наесться досыта; девочку постоянно одолевали вши и блохи, все тело было искусано москитами, зато сама она была свободна как птица. От нее требовали оказывать посильную помощь по хозяйству, присутствовать на службах и время от времени посещать уроки чтения, арифметики и катехизиса; все остальное время она познавала мир так, как считала нужным: флору она постигала на вкус и на запах, за фауной гонялась, насколько хватало сил и ловкости, а воображение и память ее наполняли бесчисленные образы, цвета и ароматы, сказки и истории, пришедшие с далекой границы, мифы и легенды, принесенные рекой."

3. Кейт Миллер, "Книга полётов"

  Эта история - словно разноцветная маска, скрывающая наши лица и сердца, в каждом из которых живет мечта о полете. Пико, застенчивый библиотекарь, поэт и собиратель историй тоже мечтает о полете, потому что любит Сиси, прекрасную крылатую девушку, которая не может полюбить бескрылого. Чтобы стать достойным ее любви, Пико отправляется в Утренний Город, где хранится «Книга Полетов», дающая упорным обрести крылья.
[Spoiler (click to open)]
"Мне снится сон. Сон о городе, белом городе у моря, городе колоколов и птичьих клеток, боцманов и пустяков, где полуголые девки с лицами сердечком склоняются с балконов, чтобы просушить волосы среди герани, где воздух соленый и мягкий, а гавани полны хвастливых матросов с груженных пряностями кораблей. Тысячи голубей гнездятся там на сотнях колоколен, а утром, когда колокола гудят, призывая солнце, голуби разлетаются по черепичным крышам, как поднятый ветром пепел, и устраиваются напевать колыбельные спящим, умоляя их еще немного побыть в постели. А в серебристое небо взмывают другие крылья.
В городе полным-полно базаров и парков. Пока не рассеется утренняя прохлада, торговцы зазывают купить часы, плоды граната, попугаев, шелка и корицу, котят и чайную утварь, янтарь, сандаловое дерево, корзины и бутыли из синего стекла. Фокусники извлекают из ушей пурпурные шарфы и монеты, трубадуры слагают баллады под аккомпанемент лир и мандолин. В тени фиговых деревьев старики играют в шашки, подмигивая проходящим девушкам, а старухи на скамейках в парках хихикают и сплетничают, приглядывая за внучатами, которые резвятся в фонтанах.
Откушавшие повольготней разваливаются на стульях. Они заканчивают трапезу чашечкой кофе с бренди и тонкими черными сигарами, а в паузах между словами слышны крики чаек и плеск волн, подтачивающих сваи.
В часы послеполуденного зноя весь город спит, плотно запахнув ставни в побеленных домах, а тем временем лучи солнца медленно карабкаются по стенам, точно блестящие улитки.
По вечерам девушки с лицами сердечком танцуют на песке под звуки лир. Они танцуют возле костров, и юноши смотрят, как языки пламени льнут к натертым маслом рукам. Когда веселье стихает и огонь втягивает желтые когти и съеживается под пеплом, посверкивая красными глазами, молодежь заливает жажду виски и наблюдает, как кружат крылья среди созвездий.
Ибо часть жителей города крылаты, и утром, когда море блестит и движется, они кувыркаются над шпилями, обнимают воздух и несутся по волнам, криками приветствуя дельфинов и парусники под ногами. Длиннокрылые, с сияющими глазами, с песнями, что сродни птичьим трелям, они летают на рассвете и в сумерках, а иногда, в полнолунье, при подходящем ветре, летают и ночью, крыльями разрезая небо на ленты.
У подножья холма на окраине города стоит небольшой дом из серого камня, увенчанный куполообразной крышей и снизу доверху украшенный барельефами, на которых полулюди-полуживотные так и стремятся спрыгнуть со стен в надежде на свободу. За величественными медными дверями блестящий мраморный пол выложен причудливым узором, стены же поверху и круглый потолок расписаны крылатыми и лишенными крыльев людьми. Однако большую часть пространства занимают полки из розового дерева, заставленные книгами, поскольку в доме размещается библиотека. Среди безмолвного нагромождения слов, где витает запах старой кожи и высушенных трав, одиноко проводит дни молодой библиотекарь.
Старинные книги были собраны за сто с лишним лет до его рождения - с той поры в библиотеку никто не приходил, разве что бабушка заведет внука взглянуть на рукописные фолианты, но никогда не попросит книгу домой. Едва библиотекарь приблизится со стопкой других книг в надежде увлечь посетителей,
те, скользнув взглядом по переплетам и опустив глаза, с вежливой улыбкой устремляются наружу, на солнечный свет. Он глядит вслед, зная, что они не вернутся.
Его зовут Пико. Дни, проведенные взаперти, сделали его бледным, заставлявшие забывать о еде занятия - худым. Библиотека без посетителей - предмет его неустанной заботы: он подметает пол, смахивает пыль с книг страусовыми перьями, поливает растущие у дверей ирисы. Он остерегается мышей и жучков, осторожен с огнем. И любит читать. Любит шелест страниц, любит, когда подушечки пальцев касаются шершавой бумаги; слова в мягком свете перетекают в его глаза, в уши проникает беззвучный голос. Все книги - а многие не единожды - были прочитаны им за стоящим в углу массивным столом черного дерева, под жужжание бьющегося о покрытые фресками стены шмеля и мягкий шепот переворачиваемых страниц.
Вечерами библиотекарь облачается в синюю бархатную куртку, завязывает широкий лиловый галстук, натягивает черную шапочку по моде прошлого поколения и перочинным ножом срезает ирис с травяного ложа Закрыв дверь библиотеки, он спускается в город и шагает по булыжной мостовой к морю, прижимая к груди цветок и печально улыбаясь детям, которые, завидев его, пускаются наутек. Вдоль берега моря тянется коралловая изгородь - там он достает из кармана белый платок, аккуратно расстилает его на камне и сидит позади развешанных сетей, наблюдая, как кружат и перекликаются над соленой водой крылатые люди.
Когда же они прекращают свои игры и косяком пролетают над берегом, возвращаясь в башни, Пико бросает ирис в волны и вновь направляется в город. Купив хлеб, козий сыр, оливки, маринованные грибы и бутыль молока, он возвращается в библиотеку. Войдя, поднимается по винтовой лестнице в маленькую комнату под куполом, открытую всем ветрам несмотря на ставни от дождя. Семь черных кошек соскакивают с подоконников и трутся о его ноги. Тогда он зажигает свечу, наливает в миску молока, и они пьют, благодарно урча.
В оконном проеме, выходящем на море, лежит расшитая подушка; рядом с ней квадратная стеклянная чернильница. Усевшись на подушке по-турецки, библиотекарь рассеянно закусывает и спустя некоторое время извлекает из-под матраса на полу записную книжку в кожаном переплете и зеленую с золотом ручку-самописку. Наполнив ручку лиловыми чернилами и угнездившись над городом, он пишет стихи - при свечах, а иногда, в полнолунье, лишь при свете луны. Порой он отрывает глаза от страницы и бросает взгляд вниз на лес башен, где тут и там, точно умирающие звезды, гаснут задуваемые лампы.
Есть у него заветная стопка пергамента, купленная у заморского торговца, и бывает, он достает лист, разглаживает его куском мела и старательно переписывает стихотворение из записной книжки, выводя заглавные буквы в виде сказочных зверей и раскрашивая их красками из старой деревянной коробки. Когда краска высохнет, он сворачивает пергамент в трубочку, перевязывает желтой тесемкой и заливает узелок каплей алого воска. Далеко за полночь он спускается в город, идет к одной башне и карабкается вверх, пока не доберется до нужной двери. Там он оставляет свой подарок и стремглав несется назад по булыжным мостовым, пока, почти бездыханный, не добирается до библиотеки. В такие ночи он не спит и наутро не открывает обитые медью двери, а весь день праздно просиживает у окна под куполом, устремив взор в море и небо, безразличный к мяуканью кошек.
В городе крылатые смешиваются с бескрылыми на базарах или в кофейнях, но живут они порознь. Первые в высоких башнях среди голубей и колоколов, вторые внизу, в лабиринте улиц, и говорят, так было всегда. Но случается, крылатое дитя рождается у бескрылых родителей и покидает гнездо на земле, а рожденный с земным бременем в крылатой семье обречен на жизнь вдали от неба."

4. Келли Линк, "Волшебный ридикюль"
В отличие от предыдущих произведений в этой подборке, "Волшебный ридикюль"  (в другом переводе - "Сумочка фей") - не отдельная книга, а рассказ в составе сборника, поэтому фото обложки привести, к сожалению, не могу.
Вы были когда-нибудь в такой стране — Бальдезивурлекистане? Не были? Говорите, такая не существует? А вот бабушка нашей главной героини утверждает, что она именно оттуда! А еще она утверждает, что ей ни много, ни мало — 200 лет! Но самое главное — у нее еще есть особенная такая сумочка, сшитая из кожи черной собаки. А чем она такая особенная, спросите вы? Дело в том, что она волшебная, внутри нее живут феи, и даже целая деревня, откуда родом наша бабушка...Вы конечно не верите? Я тоже! Но вдруг это все — правда?!
[Spoiler (click to open)]
"Я раньше часто ходила со своими друзьями в магазины распродаж. Мы садились в поезд до Бостона и ехали в «Гармент Дистрикт», самый большой магазин винтажной одежды. Там все вещи распределены по цветам, и каким-то непостижимым образом вся одежда от этого кажется красивой. Это немного похоже на то, как будто вы проходите через шкаф, как в «Хрониках Нарнии». Только вместо Аслана, Белой Колдуньи и вселяющего ужас Юстаса перед вами предстает магический мир одежды, вместо говорящих животных вас окружают боа из перьев, свадебные платья, обувь для боулинга, рубашки с рисунком «огурцы» и ботинки «Доктор Мартенс». Все вещи распределены по вешалкам, так, что сначала вы видите черные платья, все вместе, будто вы оказались на самых больших в мире похоронах, которые проходят внутри помещения. А потом идут голубые платья – всех оттенков голубого, которые только можно вообразить, а за ними – красные и так далее. Розово-красные и оранжево-красные, и пурпурно-красные, и неоново-красные, как на табличках с надписью «выход», и красные как леденцы. Иногда я закрывала глаза, и Натали, Наташа, и Джейк вели меня к какой-нибудь вешалке и проводили платьем по моей руке. «Догадайся, какого оно цвета?»
 У нас была теория, что можно научиться определять, какого цвета вещь, просто пощупав ее. Например, если вы сидите на лужайке, можно с закрытыми глазами определить, какой оттенок зелени у травы. Это зависит от того, насколько шелковисто-резиновой она кажется на ощупь. А когда щупаешь с закрытыми глазами одежду, все вещи из эластичного бархата кажутся красными, даже если они на самом деле не красные. Наташа всегда лучше всех угадывала цвета, но она еще и лучше всех умела жульничать и не попадаться на этом.
 Однажды мы перебирали детские футболки и нашли одну с изображением кукол-марионеток из шоу «Маппетс» – Натали носила ее в третьем классе. Мы знали, что это была именно она, потому что на внутренней стороне футболки все еще было имя Натали, которое ее мама написала несмывающимся маркером, когда отправляла дочь в летний лагерь. Джейк купил эту футболку и отдал Натали, потому что в тот раз только у него были с собой деньги. Из нас троих работал только он.
 Может быть, вам трудно понять, что такой парень, как Джейк делал в «Гармент Дистрикт»в компании девчонок? У Джейка было одно интересное качество – что бы он ни делал, ему всегда было хорошо. Ему нравится всё и все, но больше всего ему нравлюсь я. Где бы он сейчас ни был, я уверена, он радуется жизни и гадает, когда же и я появлюсь там. Я всегда опаздываю. Но он это знает.
 Еще мы верили, что у вещей, как у людей, есть жизненные циклы. Жизненные циклы свадебных платьев, боа из перьев, футболок, обуви и сумочек связаны с «Гармент Дистрикт». Если вещи в хорошем состоянии, или в плохом, но от этого они становятся интереснее, после смерти они отправляются в «Гармент Дистрикт». Вы можете определить, что они мертвы, по их запаху. А когда вы их покупаете, стираете, снова их носите, и они начинают пахнуть вами, они переживают новое воплощение. Но все дело в том, что если ищешь конкретную вещь, нельзя сдаваться. Ее нужно очень хорошо искать.
 В подвале «Гармент Дистрикт» потрепанные чемоданы, одежда и чашки продаются на вес. Можно купить восемь килограммов выпускных платьев всего за восемь долларов: облегающее черное платье, бледно-лиловое платье с буфами, розовое платье с лентами, переливающееся серебристое платье из парчи, настолько тонкое, что его можно продеть через кольцо от ключей. Я хожу туда каждую неделю в поисках сумочки фей, которая принадлежала моей бабушке Зофье.
 Так вот, эта сумочка большая, черная и как бы волосатая. Даже с закрытыми глазами она черная на ощупь. Черная, как самый черный цвет в мире, и кажется, что если до нее дотронуться, рука может в ней увязнуть, словно в дегте или черных зыбучих песках, будто протягиваешь ночью руку, чтобы включить свет, но все, чего ты касаешься – это темнота.
 В ней живут феи. Да, я знаю, как это звучит, но все же это правда.
 Моя бабушка Зофья сказала, что это семейная ценность и что этой сумочке уже больше двухсот лет. Она мне это прошептала, когда умирала, и просила меня беречь ее. Быть ее хранителем. Я теперь за нее отвечаю.
 Я ответила, что сумка не выглядела такой уж старой и что двести лет назад сумок еще не было, но это ее только разозлило. Она спросила: «Тогда скажи мне, дорогая моя Женевьева, куда же, по-твоему, пожилые дамы складывали свои пенсне, лекарства от сердца и спицы?»
 Я знаю, что никто не поверит и десятой части этой истории. Ничего. Если бы я думала, что вы поверите, я бы не смогла вам этого рассказать. Пообещайте мне, что вы не поверите ни единому моему слову. Зофья всегда так говорила, когда рассказывала мне истории. На похоронах моя мама, то ли плача, то ли смеясь, назвала свою мать самой лучшей вруньей в мире. Думаю, ей казалось, что Зофья не по-настоящему умерла. Но я подошла к гробу, где лежала Зофья, и посмотрела ей прямо в глаза. Они были закрыты. В бюро похоронных услуг ее накрасили голубыми тенями и подводкой. Она выглядела так, будто бы собиралась вести новости на канале «Фокс», а не быть мертвой. От этого вида мне стало жутко и еще печальнее. Но это не должно было меня отвлекать."

5. Джей Лейк, "Зелёная"

Бедный крестьянин продает свою маленькую дочь иноземцу. Тот увозит ее на север, в город под названием Медные Холмы, которым правит бессмертный Правитель. У нее больше нет имени, она просто «девочка» и «кандидатка». Ее поселяют в доме таинственного Управляющего, который, оценив ее красоту, дает ей имя Изумруд. Но взбунтовавшаяся героиня уродует свое лицо, называет себя Зеленой и убегает. Конечно же ей не дано знать, что это лишь начало ее фантастических приключений и невероятных испытаний на пути к свободе...
[Spoiler (click to open)]
"Первое, что я помню в этой жизни, — отец ведет белого буйвола по кличке Стойкий к платформе для небесных похорон. Мы бредем по пыльной дороге. В стране, где я родилась, все, что не затоплено водой, покрыто пылью. По обе стороны дороги — разверстые канавы; они так и манят в них поиграть. Заливные поля стоят сухие, наполненные жнивьем, но теперь я не могу сказать, какое тогда было время года.

Хотя мне суждено было изменить судьбу городов и богов, тогда я была просто маленькой, грязной девочкой в маленьком, грязном уголке мира. Я и слов-то почти не знала. Хотя знала, что бабушка сидит верхом на терпеливом буйволе. В тот день она была очень тихая и молчаливая. Только звенели ее колокольчики.

Каждой женщине в нашей деревне при рождении дарили кусок шелка или лучшую ткань, какую могли позволить себе родные. Говорят, что длина материи означает продолжительность жизни. Правда, я так и не узнала, прожила ли сестра ростовщика, с ног до головы обмотанная дорогим шелком, дольше скромной крестьянки в коротком одеянии из простой материи. С самого раннего возраста девочек учат каждый день пришивать к своему шелку по колокольчику; выходя замуж, девушка танцует под звон четырех тысяч колокольчиков. Каждый день женщина продолжает пришивать к своему одеянию по одному колокольчику, и, когда она умирает, ее душа улетает из нашего мира под звон двадцати пяти тысяч колокольчиков. Самые бедные нашивают на материю гороховые стручки или раковины, но даже и они служат зарубками нашей жизни.

Мой первый шелк давно сгинул, как сгинули и несколько кусков, которыми я пыталась его заменить. Не торопите меня; позже я объясню, почему так вышло. Но раньше мне бы хотелось объяснить, как получилась я. Если не понять того дня, самого первого из тех, что мне запомнились, похожего на первую птичку, что слетает с ветки, вы не поймете, кто я такая и почему стала такой, какая есть.

В тот день громче всех звучал буйвол Стойкий. Его деревянный колокольчик цокал в такт его шагам. Тысячи колокольчиков на бабушкином шелку звенели, как первые капли дождя по крыше нашей хижины после долгого жаркого и сухого сезона. Позже, перед тем как я вернулась в Селистан, к своим истокам, я вспомню тот день и подумаю: может быть, под этот благословенный звон ее душа поднималась от обжигающих камней нашего мира в прохладные тени мира следующего?

В тот день звон колокольчиков казался мне слезами, которые роняют тульпы, празднуя ее переход в мир иной.

Помню, в тот день земля качалась перед глазами — значит, я не шла своими ногами. Перед собой я видела только Стойкого и бабушку. Отец вел буйвола в поводу, значит, меня, скорее всего, несла на руках мама. Тогда она была еще жива. Помню тепло ее рук и то, как крепко она прижимала меня к себе. Я извивалась, вырывалась; мне хотелось смотреть вперед. Больше я ничего не помню о матери — совсем ничего."

Очень рассчитываю на активный отклик читателей сообщества - дополняйте этот скромный список, делитесь своими находками и рекомендациями!)))



Tags: Бохо в искусстве
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • (без темы)

    Уважаемые модераторы! Как вы верно знаете, жж изменил правила пользования и теперь стало невозможным написать пост у себя в журнале и затем отправить…

  • Самый верхний, по традиции. :)

    Добро пожаловать в наше пространство: волшебное, свободное, наполненное идеями и удовольствием - пространство БОХО! Этот пост будет постепенно…

  • (без темы)

    подборка studiorundholz из коллекций 2017 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13.

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 48 comments

Recent Posts from This Community

  • (без темы)

    Уважаемые модераторы! Как вы верно знаете, жж изменил правила пользования и теперь стало невозможным написать пост у себя в журнале и затем отправить…

  • Самый верхний, по традиции. :)

    Добро пожаловать в наше пространство: волшебное, свободное, наполненное идеями и удовольствием - пространство БОХО! Этот пост будет постепенно…

  • (без темы)

    подборка studiorundholz из коллекций 2017 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13.