polly_gleb (polly_gleb) wrote in boho_area,
polly_gleb
polly_gleb
boho_area

Categories:

оста холт, "поваренная книга бедняка, или малоземельного хутора летопись", ч.2

/первая часть: http://boho-area.livejournal.com/270662.html?thread=6125638#t6125638/
прошу прощения у тех, кому слетевший кат порвал ленту!
На болото скорей — посмотреть, как журавли танцуют! Сидит уж кто-то. Енс, кому еще быть. С Енсом приходили, смотрели на журавлей тут не раз. По первости, памятно, по-над корнями его перетаскивала, по-над ямами в лесу… Журавли поодаль, обережь через озеро, а я вижу ясно. Енс бинокль прихватил, гляжу – ну крыльями прям по лицу заденут! Описать ли, что изведала…
Не трачу лишнего, ужимаюсь. Да то то, то это… С основы начать. В амбаре пылится невесть с каких лет здоровенный сновальный валик, тяжелый, не сдюжить. Совестно к соседям да к соседям – подмогнут, платы не возьмут. В артели попросила, взяли пустяк — несколько эре за метр, насновали ниток. Как же мне бабушки недоставало, тут бы ее сноровку! Ткацкого станка на моих глазах в ход не пускали с детства. Тогда доживала у нас бабушка Аннетта, на все руки мастерица. И ткала на чердаке. А раз молвила – ототкала свое. Печально так, ровно – отвековала. А через день лежала в кровати мертва, руки покойно сложены. Чуяла, верно, смерть. Молчаливая перед тем сидела, как думой объятая.
Задолго до смерти приговорила: мне завещает и ткацкий станок, и прялку, и веретено, и мотовило со вьюшкой. И еще корзины для шерсти — при себе завсегда держала. Одну —для нечесаной шерсти — с ручкой, другую — мотки складывать — вытянутую, без ручки. Потом комод, потом розами расписанный  сундук. Со всем этим она у нас и появилась. Никому не интересные вещи. О наследстве договорились меж собой в ее прежнем доме и в нашем, ее последнем. Мать пожелала единую вещицу: красивую резную скальницу, бог весть какую старую, а везде гожую, сказала, за украшенье сойдет. У меня украшени­ем стоять не будет. Будет к пользе служить, со всем вместе.
     На чердаке раскопала бабушкины сокровища. Корзину, полную шерсти, две стареньких, да еще годных чесальных щетки. Картонки с острижками пряжи, чистыми — бери равняй, коробку уж подогнанных стаченных утков. Есть с чем приниматься за дело. Основу получала в артели, спрашивала, как зев отыскать, уток проложить как, основу пробрать. Пробирать-то основу на пару надобно. Педерова Рённе пришла поначалу, после Енс. Подавать нити и отпускать, откуда говорила,- это у него запросто получалось. Опять Рённе пришла, обучила осталь­ному: по «глазкам» пробирать, по бёрду вести меж зубьев, о наборный вал закреплять. Управляться с рукоятями, валиками, подножками. Сле­ди, чтоб кромка велась ровной, упредила. Продвигай тканину почаще, отпускай основу, как ткать кончаешь.
Впервой за ткацкий станок села — не припомню, скольких и лет-то — подножек не доставала. Бабушка взяла к себе на колени: я качалку отведу — она пока на подножку ступит. Челнок с утком в зев прокладывала, другой рукой с другой стороны подхватывала, бёрдом прибивала. Сильней, наставляла бабушка, чай, способна сильней. У меня, восьмилетней, ноги подножек достали б, да тут и уроки, и подружки - тьма приманок.
Имя я тоже от бабушки унаследовала. Да куда ни кинь, мать говорила, вылитая бабушка. Несговорчивая, упрямая, коль чего всхочется. Заявила бабушка, мне зваться Аннетта,— назвали, хоть отец прочил — Марит, своей матери поименницей. Мне б оба имени носить, да отцу по­казалось, не в лад. Кто ж ведал, что буду одничкой. Бабушка учила меня всему, чему научить у матери времени недоставало. Шестилетней чеса­ла шерсть — для бабушки за прялкой. И прясть пробовала лет восьми­-десяти. Толстой, комковатой сучилась нить, да у бабушки на то присказка: горю навык подсобит. Не заимела тогда навыка. Теперь все упражняюсь, живей — помедля прялку пущу, нить натяну — ослаблю, наловчилась. Неделю извела. Зато пряду что ни день ровней. Подвязывать к старым носкам пятки новые бабушка научила. Веники, метелки мастерить. Зимой завсегда обмётному венику за дверью место. Пальмовая метла голенастая, что двумя руками держать надобно, бабушку злила. Видано ль, чтоб женщины с пустыми руками ходили? А веник и одной ухватишь! Твоя правда бабушка. Завсегда будет венику место у моей двери.

  Навязала веников, метелок — тут берёсту подоспело время драть. Устроила парники, солнцем обогреются. На ночь да по холоду хоро­шенько накрыть — заведется у меня капустка, помидоры. Навозу кон­ского жалко нету, что ж, обойдутся без нижнего подогрева. А тут И теп­лица небольшая осталась. Для помидоров приспособлю, раньше мы в ней одни цветы разводили.
Деньги, деньги. Без денег долго ль перебьюсь. Так, надобен харч. Картошка — имеется, в погребе. Мешок муки на печево. Когда ж я то­ликой такой масла довольствовалась, рыбы, мяса! Про кофе смолчу. Литр молока каждый день покупаю у Ренне. Только б Карменсита оте­лилась скорей! С недельку еще, верно, походит. В малюсеньком моро­зильнике четыре отбивные лежат с Пасхи. С собой привезла снедь. По­ловинкой отбивной лакомлюсь по воскресным дням. По буденным — мясопуст. Всё-то вспоминаю бабушкины рассказы про детство. Не из зажиточных была. И чего я не записала про бедняцкое ёжево? Нынче б рецепты подходящи, а так — где их взять. Самой разве пробовать? Хотя в войну и мы схожего ёжева отведали— вовсе неученой меня не назо­вешь. Ну вот, за поваренную книгу бедняка берусь!
Размяла как-то картошку с тмином. Туда б маслица в середку, ан нету. От зари до зари на дворе оттрублю—проглатываю, голодная, не разбирая. В другой раз сделала скоромные клецки, да без крови, с отварной свиной шкуркой. К ним хорошо б сладкой творожной подливки, так и творогу нету. Неделю ни эре не потратила — не нашлось. Взяла кило маргарину, ведро крепкого посола селедки копченой — в кредит. И у Рённе в долг— четыре литра молока. Деньги в банке остались, пять сотен-то на корову сняла. Да счет за электричество придет в июне. До июня денег не трону. Значит, всякую свободную минутку ткать. Вечера­ми сколько сил у станка сидела. Артели не сдавай, советовала мать, в Осло хозяйки гоняются за ткаными половиками. Мать приехала,— обрезала тканину, после начну заново. Выткала-то десять метров, так основы не напасешься. А и ждать невтерпеж. Десять метров —это ж триста крон! Мать деньги выкладывает — и я богачка! Свинины покупаю, сколь­ко морозильничек вместит. И кусище - от шеи - говядины. Ух, и на­емся!
Карменсита, наконец, отелилась. Красота! Сготовила сырники на обед. В субботу приехали мать, отец, Бергер — подчевала сырниками со шкварками. А в воскресенье - молозивом на сладкое. Мать воскресный обед захватила, так что цела моя говядина!                                              
Теля — по счастью телочку — окрестила Арелией. В апреле напоследок Енс подсобил на поле, раскидал навоз, что купила у Педера. Хватило под картошник всего, остальную пахоту засеяла овсом и горохом — скот кормить. Овсу, гороху придется перетерпеть годок без удоб­рений. Овощам — обойтись компоста, кучкой, в войну собранной из от­хожего места, золы, палой листвы. Теперь-то надобность — теперь ком­посту заготовлю. Скотинки б мне побольше, а то не скоро наберется на­возу вдосталь на Стурему целиком.

Двор весной убирать завсегда удовольствие. Жалко, остались одни бабушкины метелки березовые, да пригодятся, как с граблями пройдусь. Ну и листвы ж от считанных деревьев у дома! Мы с матерью убрали её вроде осенью, а везу вот тачку за тачкой на компостную кучу. Хорошо, чего там. Почернела, попрела, на огород, может, уж будущей вес­ной пойдет. С листвой разделалась, на невспаханную половину пода­лась, разбила лепешки от Педеровых коров — паслись прошлый год, хво­рост собрала — в компост снесу. Смотри ты — ветреница показалась. Бу­тончики — беловатые впрозелень. Всего-то их чуть. Да тут они, тут. Ра­достью зашлась, как в детстве, - бывало, ворвусь и в крик: лето видела! Первые весной прозоры земли – то потиху кажущее себя лето. Ох, глупые отец с матерью, Бергер! Переполнившей благодатью поделилась бы, а им невдомек.

Телефон молчит – тощ мой карман. Охота со мной поболтать – платите, объявила, мне платить нечем. Мать тратится, я – нет. Они другой раз звонят.
Позвонили… Отец на стройке сорвался, как уж разбился – не прознать, но в сознаньи, жить будет.
У соседей опомнилась. Перепугана, слезы нейдут. К отцу срочно ехать!




—     Сядь! – приказала Рённе. — Выпей! — протянула первое, что нашлось, вино сладкое домашнее.
—     Спокойней. Поедешь. Енс, я присмотрим за коровами, за хозяйством. Енс тебя к поезду отвезет.
Проводила Рённе домой, подсобила сложиться. Села я в поезд — заплакала.  Жить будет. А как позвоночник сломан? А как парализован? Не  поезд — кляча старая, тащится, не торопится. А что как мать всего не сказала, как умрет, пока доеду? В банк не успела, да Енс сунул сотню, такси до матера возьму.
Вошла к нему — после таблеток, уколов в дремоте. Поговорили с врачом.
Легко отделался. Успокойтесь,— врач меня обнял.— Поставим на ноги, время, правда, надобно.
Успокойся. Нетта,— просила мать, как назавтра собралась я домой.— Врач говорит, выкарабкается.
А выглядел, будто недолго ему осталось. Чужое лицо, не отцово. Мать навещать — дня обещалась не пропускать, при всякой перемене — к худшему, лучшему — звонить. И я звонить стану, каждый день.
—    Очнулся отец, про тебя спрашивал! — услышала от матери раз.
Затащила корову с телочкой в огорожу — беспокойства  меньше Евсу миляге — поехала.
— Прикидываются: со мной всё на лад,— вздохнул отец.— Да я-то соображаю...— Сам вялый, пришибленный.
—    Всё должно наладиться! Как иначе?
С врачом поговорила. Трудиться сможет? Ходить?
—    От него много зависит. Мужество утерял, волю к жизни. Пара­лич не грозит, да запрещали двигаться, теперь не пробует — из боязни. Вдохновите его, фрёкен Стурему. Вы одна и способны.
Кивнула, не поправила: уж я не фрёкен Стурему, кивала — гадала: как наезжать-то? У меня скотина, хозяйство, а денег нету.
Бергер домой наведывается каждый выходной, мать — каждый вто­рой. Измочалилась весной по страде. Енс да конь при нем — вся подмо­га. Капусту, помидоры, картошку посадила, попросила наседку у Рённе, у нее ж купила десяток яиц — цыплят заведу. Смастерила клетку, сеткой отгородила загончик — цыпляток жду-дожидаюсь. В малую теплицу брюссельскую капусту, красный стручковый перец высадила. Сажаю, горожу — одно твержу: в каталке отец уж, а то—на ногах. И валюсь в постель вечером как убитая.

  Разыскала последнего на памяти председателя общины — вступаю. Вот так так: общины-то нету, распущена. Распущена? Крепкая до вой­ны была. Свою библиотеку держала. Чего ж распущена? Оно верно, да в войну, говорит, тяжко пришлось. Распоряжались не сами...

—- Мир настал — два года как.

   А тут и никого, кто б землей тревожился. Зарабатывают, да не тут.

   У меня четверо соседей ведут хозяйство. Со мной — пятеро. А мы не поселок, горстка.

Попросила устав. Восемьдесят общинников по изначальному спис­ку. Повыходила половина: на заработках, разъехались. Так нас еще о-го-го! В уставе-то: не подлежит роспуску, коль налицо десять хозяев, выражающих намеренье общину сохранить.

   Десятерых не наберется?                                                                     

   Оно верно, наберется, да пришли к согласью — распускаемся.

   Нажимал кто, что ль?

—   Гм... нажимать не нажимал...— глаза отвел, с ответом не поспешил.­

   Значит, общине жить! — объявила я.

Енс вступить решил. Арне Велтмуен. Звонарь из поселка, Ингебрит Столен, всего-то сада в два мола хозяин, а тож решил. Эрик Хага. Уле Даммен. Уле Стампен. Пер Нюгард. Туре Туенген. Берта Браут. Гуннар Браттли. Одиннадцатая—Аннетта Стурему. Енс вызвался похо­дить в округе, еще народ пособрать, мы ж, не откладывая, написали прежнему председателю, книг попросили. И подписались — все один­надцать.

Писали, напоминали — получили-таки книги общинные. Да отрас­левой раздел передан публичной поселковой библиотеке, как знать, вер­нем ли.

Уж досталось нам. Которые голосовали за роспуск общины озлоби­лись. Ох люди. У самих совесть не чиста — других виноватят. Местные власти тоже не радовались, как мы то с тем, то с этим. Коммунальное пособие на машинный двор? Про что вы! У сельского хозяйства на бу­дущее никаких видов. Дюжина общинников с землицей от двух до сот­ни молов — эка сила! Развалится ваша община, скоренько! Так на­прямик и говорили по конторам. И в пособщики, что мочи — развалить.

Не сразу, а уразумела, чего им надобно: свободных тружеников в Нор­вегии - мелких земледельцев — до последнего извести! В наемные рабы извольте! Чтоб заработную плату снижать, незанятых рук маловато. Побольше б этих рук, пускай за работу война идет – вот чего им на­добно!

Берта Браут и я взялись за женщин: собрать в общину всех, неохо­чих поначалу, безучастных. Позвали из нашего фюльке специалиста по народным кустарным промыслам — с докладом. И результат вам: община теперь не абы что - Сельскохозяйственной и кус­тарно - п ром ы ш л е н н ой общиной М у г р е н д а прозывается! Еще какой результат! Теперь в общине женщин побольше мужчин. Из самых крупных дворов вступают. Это женщины гуртом навязали, напле­ли, наткали, устроили ярмарку и нате-ка — первые тысячи крон на буду­щий машинный двор!

А еще раньше вот что случилось. Мать купила автомобиль и в суб­боту, раз прикатила с Бергером: отца привезли. На прицепе — коляска инвалидная. Отец вроде возвращался к жизни: сидел уж. Рот, глаза, ви­дела, сомкнул накрепко, как пересаживали из автомобиля в коляску.

В ней и несли сколько-то шагов до веранды.

Чужой. Одежда мешком. Лицо без кровинки. Слова не вытянешь. Взгляд в пустоту.     

- Сдался,— жаловалась мать.— Все ему без интереса. Врачу не ве­рит. Коляска, решил, пожизненно.

Жалко, насмерть не разбился,— обронил. Небрежливо так, буд­то: жалко, дождь зарядил.

Мать теперь через выходной приезжает, привозит отца. Наловчился из ав­томобиля вылезать, перебираться в коляску, а из коляски - в кровать. Да вижу, какая ему мука.

  Твоя заслуга, что отец с нами,— порадовала мать.— Лежмя б на кровати лежал, глаза в потолок. А то скажет: как там девчурка?

/оля рианон вроде выложила ссылку на сканы, но я буду продолжать выкладывать перепечатку - мне кажется, что так читать легче, да и можно к себе унести, распечатать. я попробовала было прогнать через распознавалку - но у фотографий среднее качество, да и язык больно специфичный, в итоге чистка от артефактов превратилась в перепечатку с дополнительными развлечениями, так что - только лапками, только хардкор!)))/

Tags: Бохо в искусстве
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments